Чугунов Т.К. Сельская интеллигенция (2)

Вечная «история» с учебником истории…

Недовольство учителей вызывают также и школьные учебники, особенно учебники истории, русского языка и хрестоматия для чтения.

— Некоторые учебники не помогают нашей учебно-воспитатель­ной работе, а мешают ей, — говорили учителя.

В 36-м году, по приказу ЦК партии, во всех начальных школах был введен новый предмет преподавания — «история СССР» (история России). Раньше этот предмет изучался только в средних и высших школах. А теперь историю стали изучать в третьем и четвертом клас­сах начальной школы, ученики с девяти-до одиннадцатилетнего воз­раста…

Был составлен специальный учебник, под редакцией профессора Шестакова, и утвержден Центральным Комитетом партии. Авторы были награждены большими денежными премиями. Ознакомившись с этим учебником, опытные учителя говорили, что он совершенно не приспособлен для начальной школы. Вместо того, чтобы дать детям сборник живых рассказов и очерков об отдельных исторических эпи­зодах и деятелях, детям дали сухой учебник, который недоступен им ни по содержанию, ни по форме. В первом разделе учебника в сжатом виде излагалась книга Энгельса «Происхождение семьи, частной соб­ственности и государства»…

Так инициаторы этого педагогического эксперимента и редакторы нового учебника, «великий друг детей» (Сталин), вместе с «унтером Пришибеевым по делам культуры» (Ждановым), обязали девятилет­них детишек изучать… философию, исторический материализм: «матриархат», «патриархат», «первобытный коммунизм», «эксплуата­цию», «классовую борьбу», «государство, как орудие классового угне­тения», и т. п. Девятилетние дети, несмотря на все усилия, никак не могли одолеть эту мудреную абракадабру. Они должны были долбить наизусть этот непонятный учебник, как долбили в средневековых школах «Псалтырь» в качестве азбуки и книги для чтения…

После вводного, «философского», раздела, в учебнике следовала история дореволюционной России. Сущность этой истории изложена была так: в дореволюционной России было плохо все, кроме двух явлений — революционной борьбы и территориальных завоеваний.

К заслуженным «революционным борцам» причислялся разбойни­чий атаман: Стенька Разин. Учебник славословил Разина не только за его «революционную деятельность», но и за методы расправы со своими противниками. Учебник в одобрительном духе описывал для девятилетних детей, как расправлялся разбойник с царскими чинов­никами: по приказу атамана, его сподвижники связывали захвачен­ных чиновников, встаскивали их на высокую колокольню и оттуда сбрасывали… Эти эпизоды школьникам запоминались…

Так в школе воспитывали детей в духе «социалистического гуманизма»…

Последние разделы учебника были посвящены истории Советского Союза, прославлению деяний советской власти, «гениального и муд­рого» вождя Сталина и его «соратников»: Кагановича, Молотова, Жданова, Кирова, Орджоникидзе и других; а также советских мар­шалов: Ворошилова, Буденного, Тухачевского, Блюхера, Егорова. Каждому «соратнику» и маршалу в учебнике был посвящен текст-панегирик и большой портрет. Текст изображал всех советских вождей и маршалов легендарными героями, а портреты представляли их писанными красавцами…

Учебник этот с многочисленными иллюстрациями был напечатан в миллионах экземпляров, и каждый ученик должен был приобрести его.

— И вот, — рассказывала одна сельская учительница, — как только мы начали изучать этот новый учебник истории, так и по­сыпались на нас всякие «истории»… Не успели мы еще растолко­вать ребятам слова «матриархат», «патриархат», — как однажды по­сыльный из сельсовета вызывает с урока нашего заведующего школой немедленно на почту к телефону. Полетел заведующий сломя голову. А там, по телефону, ему из районе приказывают: «Немедленно за­клейте в учебнике Шестакова «Истории СССР» портрет бывшего со­ветского маршала Тухачевского и весь текст, который к нему относит­ся. А школьникам поясните: к сожалению, был маршалом, занесен в историю как «талантливый полководец Красной армии», но впослед­ствии точно выяснилось, что он — вредитель в армии, изменник, шпион и враг народа. Поэтому расстрелян, как бешеная собака. Пре­дупредите школьников, чтоб впредь его никогда маршалом не называ­ли, а только кличкой: «враг народа», «пес смердящий»…

Учительница тревожно оглянулась по сторонам, вздохнула глубо­ко. А потом продолжала свой рассказ об «историях»:

— Заклеить портрет «врага народа» было нечем: в школе не было канцелярского клея. Пришлось ученикам просто перечеркивать руч­кой и картинку и текст в учебнике… Но не успели мы еще опом­ниться от одного распоряжения, как посыпались другие: «Заклеить бывшего маршала Блюхера!…» «Заклеить расстрелянного маршала Егорова!…» «Снять и уничтожить портрет бывшего члена политбюро Коссиора!…» И пошла, и пошла, и пошла писать губерния!… Мы, учителя, были ошеломлены и ходили, как пришибленные и обалделые. А ученики скоро ко всем новостям привыкли… Было заметно, что это ниспровержение богов в бездну им даже понравилось. «Еще один по­летел!..» — сопровождали они каждую такую новость. А перечер­кивание учебника им нравилось еще больше: видимо, перечеркивать этот учебник было им гораздо приятнее, чем его изучать… Дело до­шло до того, что как только начинался урок, ученики, ехидно улы­баясь, приступали к допросу учительницы: «Ну, кого же, Мария Ивановна, мы будем зачеркивать сегодня?» — «Какой там новый пес засмердел?..» Один озорник как бухнул: «А скоро там очередь дойдет до усатого?…» Я остолбенела… А он пояснил: «Нет… я не того… Я подумал: Буденного… Потому вчера молоковоз из города вернулся и рассказывал: «В доме колхозника, — говорит, — сняли уже и того, с пышными усами который…» Это он Буденного так называет. «Неужто, — говорит, — и такие усища не помогли?! . »

— И смех и грех с этим учебником, — закончила свой рассказ беспартийная учительница, обязанная преподавать девятилетним де­тям марксистскую философию и большевистскую политграмоту. — Каждый день двойной тревогой начинается: какая новость идет из центра? И как эта новость на этом учебнике и на моем учебном пред­мете отразится? Страх гнетет днем… Мучают тревожные вопросы ночью… Какая новая «история» ожидает нас?… Кого из богов с Олимпа в преисподнюю сбрасывают?… О каком вчерашнем «герое», а сегодняшнем очередном «псе», я должна буду завтра своим ученикам докладывать и какую новую «историю» рассказывать им вместо за­черкнутой?…

(об этом см. также в книге на нашей стр.: Анатолий Кузнецов, «Бабий Яр» второе издание  1973 г. ; ldn-knigi)

— Да, было бы смешно, если бы не было до слез грустно, — сказа­ла учительница, вероятно, в ответ на мою невольную улыбку. — И кроме того, очень опасно. Ведь при изложении ученикам всех этих странных «историй» каждое слово, мимика, жест могут быть истол­кованы начальством так, что поневоле сама попадешь в подобную «историю»…

Учебник истории, неудачный сам по себе, да еще включивший в себя такую неустойчивую политическую современность, доставляет учителям очень много дополнительных забот, волнений, горя.

Русская грамматика… без русского языка…

Сильно жаловались учителя также на учебник русского языка. Жаловались повсеместно: и в сельских школах и в столичных, так как во всех советских школах один-единственный учебник является официальным и обязательным.

— От нас, учителей, правительство требует, чтобы мы готовили в школе грамотные кадры, — говорили преподаватели русского язы­ка. — Но для этого мы должны иметь хороших помощников в нашей работе: учебник, хрестоматию. А каковы в школе учебники? Вот, на­пример, учебник по главному учебному предмету в школе, по русскому языку. После революции все прежние школьные учебники, в том числе и учебники грамматики, были отменены и изъяты из школьных биб­лиотек.

В советских школах был введен новый учебник русского язы­ка, учебник Шапиро. Но это — не учебник, а каторга: и для учителя и для учеников. Изучение его и преподавание по этому учебнику рав­нозначно каторжным работам. Грамматические правила в нем изло­жены суконным языком: путано, невразумительно, неуклюже, ше­роховато и малограмотно. Такую грамматику трудно читать. Еще труднее добраться до смысла написанного. Такие путаные правила почти невозможно заучить и запомнить. Учебник Шапиро наглядно свидетельствует о том, что автор плохо знает русский язык, не вла­деет им и находится не в ладах с русской грамматикой.

Великий русский ученый-энциклопедист, поэт и языковед, осно­воположник нового русского языка, М. В. Ломоносов охарактери­зовал русский язык, как самый богатый язык в мире: «Карл, римский император, говаривал, что испанским языком — с Богом, немецким — с врагами, французским — с друзьями, итальянским — с женским полом говорить прилично. Но если бы он российском языку был искусен, то, конечно, присовокупил бы, что им со всеми этими гово­рить пристойно, ибо он нашел бы в нем великолепие испанского, силу немецкого, живость французского, неясность итальянского и, кроме того, сжатую изобразительность латинского и греческого».

А Шапиро в своем учебнике игнорировал этот афоризм Ломоносова о богатстве русского языка. Проявив большую «смелость», — написать учебник грамматики по такому богатому, прекрасному языку, — автор учебника не смог даже понятно, толково изложить и объяснить грамматические правила тем, кто изучает русский язык или преподает его.

Великий мастер художественного слова И. С. Тургенев в специаль­ном стихотворении прославил «великий, могучий, свободный и прав­дивый русский язык», который мог быть дан «только великому на­роду». А Шапиро в своем учебнике дал пародию на русский язык, какой-то убогий жаргон косноязычного.

Автор русской грамматики игнорировал характеристики русского языка, которые даны М. В. Ломоносовым, Тургеневым и другими ве­ликими писателями. Вероятно, эти характеристики ему не нра­вились. Может быть, он опасался того, что школьники, прочитавши какое-либо грамматическое правило в изложении Шапиро, начнут иронически сопровождать его афоризмами Ломоносова и Тургенева. Быть может, он считал эти характеристики неправильными и сам расценивал русский язык не как великий и богатый, а как убогий и отсталый. Но вероятнее всего, что автор учебника отбросил эти харак­теристики русского языка, как «аполитичные», бесполезные для целей коммунистического воспитания.

Вместо этих, отброшенных им характеристик русского языка, автор ввел в свой учебник иную оценку, которая должна была давать учащимся политически окрашенную стимуляцию для изучения род­ного языка и служить орудием коммунистического воспитания моло­дежи.

В качестве такой политической характеристики русского языка Шапиро привел в своем учебнике слова Маяковского:

«Да будь я и негром|
Преклонных годов,
И то, без унынья
И лени,
Я русский бы выучил
Только за то,
Что им разговаривал
Ленин!…»

Таким образом, автор внушает учащимся мысль, что русский язык имеет ту главную положительную особенность, «незаслуженную за­слугу», что… «им разговаривал Ленин»… Именно из-за этой, самой значительной, особенности нашего языка учащаяся молодежь должна его «выучить»… Так даже стимулы для изучения русского языка были в учебнике грамматики изменены, политизированы и оглуплены: изучать язык «… только за то, что им разговаривал Ленин!…  »

В дореволюционных русских грамматиках, кроме авторского учеб­ного текста, который был написан ясным, четким, грамотным язы­ком, — был также текст для упражнений по грамматике: иллюстрации к грамматическим правилам, материал для грамматического анализа, для упражнений, списывания, диктантов, повторения. Этот иллюстра­тивный материал занимал большую часть учебника грамматики.

Весь этот материл был заимствован из русской классической ху­дожественной литературы. Откуда же еще можно заимствовать тексты для изучения русского языка?! Русские классики дают шедевры поэтического образного языка, образцы прекрасного стиля, глубоких мыслей, высоких чувств. Этот текст учил школьников русскому ли­тературному языку, содействовал всестороннему развитию и воспи­танию учащихся, оживлял изучение сухой грамматики и прививал школьникам любовь к великому родному языку.

Но Шапиро выбросил художественные тексты из своей грамма­тики. Он заменил их политическими текстами, которые были взяты из трех источников: из сочинений Сталина, Ленина и передовиц «Правды».

Так, вместо «богатого» русского языка учебник грамматики пре­подносил учащейся молодежи убогий политически-митинговый жар­гон.

Вместо «свободного» русского языка школьники обязаны были долбить и повторять словесные партийные штампы.

Вместо «правдивого» русского языка молодежь должна была в школе ежедневно слушать, читать, писать и повторять пропагандную ложь, выдаваемую за непогрешимую истину, за аксиому.

Из-за этого педагоги и школьники расценили грамматику Шапиро, как «школьную каторгу», и люто возненавидели этот учебник. Немало школьников перенесло свое отвращение к учебнику на учебный предмет. В распространении языковой безграмотности в советской шко­ле эта грамматика сыграла роковую роль.

Изучая русский язык по дореволюционным книгам, учащиеся читали и слушали могучий колокольный перезвон великого языка, который был дан великому народу. И благоговейная улыбка часто сияла на их лицах.

А в советской школе, морщась и кряхтя над «проработкой» шапи-ровского горе-учебника, слушая и читая на уроках таких «корифеев русского языка и русской литературы», как Ленин и Сталин, Шапиро и передовики «Правды», — ученики чувствовали себя не особенно хорошо. Как будто они, в виде наказания, вынуждены были выпол­нять одновременно такие обязанности: жевать мочалку; слушать «музыку» тарахтящей по булыжникам телеги; и задыхаться от пыли, которая клубами поднимается со страниц учебника…

Шапировская грамматика была совершенно своеобразным учеб­ником русского языка, пособием «нового типа». От всех предыдущих учебников, начиная от Ломоносовского и кончая учебниками предреволюционных лет, эта грамматика отличалась двумя главными особенностями.

Во-первых, этот учебник русского языка был написан и составлен автором, который не был специалистом по русскому языку и даже не владел элементарными основами этого языка. Поэтому вместо русского языка в учебнике был представлен не-русский язык, ибо язык Ленина и Сталина, Шапиро и передовиков «Правды» имеет к русскому языку такое же отношение, как сорняки — к пшенице, среди которой они угнездились,

Во-вторых, этот учебник был составлен не на обещанную тему. Вместо грамматики русского языка автор составил хрестоматию по коммунистической политграмоте, политическую «грамматику». Пре­вращение учебника русского языка в «политическую грамматику» автор произвел сознательно. Он знал, чем угодить партийному руко­водству, которое рассматривает школу, как «орудие коммунистиче­ского воспитания подрастающего поколения».

Замысел автора целиком оправдался. Его «грамматическая полит­грамота» очень понравилась в руководящих сферах. Там высоко оце­нили ее достоинства: «Грамматика превращена из аполитичного пред­мета в орудие коммунистического воспитания школьной молодежи. Изучение грамматических правил и знаков препинания автор всегда увязывает с современностью и политическим воспитанием. Шапиро убедительно показал, как даже запятую можно увязать с коммуниз­мом… Политически заостренный, коммунистически выдержанный учебник. Это пример для всех других авторов»…

В Центральном Комитете партии и в Наркомпросе учебник был одобрен и утвержден в качестве официального и единственного учеб­ника русского языка для всех советских школ: для семилеток и сред­них школ всех типов.

Учебник был напечатан в миллионах экземпляров. И ежегодно его переиздавали. Характер «грамматической политграмоты» этого тре­бовал. Ведь задачи и генеральная линия партии, лозунги вождей, передовицы «Правды», — все это менялось, а следовательно и содер­жание «политической грамматики» должно было непрерывно меняться, обновляться.

Замена прежних учебников грамматики учебником Шапиро была сделана, как это обыкновенно делается в Советском Союзе, безо вся­кого совета с учителями. Но учителям такой учебник никак не мог понравиться. Преподаватели русского языка приложили огромные усилия к тому, чтобы освободиться от негодного учебника. Они бес­конечное число раз ставили вопрос о непригодности этого учебника на совещаниях и учительских конференциях: районных, областных, рес­публиканских. Конференции посылали свои резолюции-протесты в вышестоящие органы народного образования, вплоть до Наркомпросов. Учителя посылали письма-протесты, индивидуальные и коллективные, в свою профессиональную «Учительскую газету».

Один учитель русского языка рассказывал:

— Однажды, когда мы были в Москве, на летних курсах заочни­ков педагогического института, мы, несколько учителей, зашли в «Учительскую газету»: побеседовать по поводу этого злосчастного учебника. А в редакции нас прервали после первых же слов: «Ах, Шапиро?.. Знаем этого ученого мужа, знаем!… Учителя со всех кон­цов Советского Союза забросали нас критическими письмами по по­воду его знаменитого учебника… Многие письма написаны очень ядовито. Одно, например, заканчивается так: «Бесспорно, товарищ Шапиро написал знаменитый учебник: самый плохой учебник в исто­рии школьного дела в России… Ну, и отправьте его по назначению; в качестве экспоната в школьно-исторический музей. А школу не­обходимо освободить от такого учебника: без него заниматься легче и успешнее, чем с ним…» Или другое письмо: «Наркомпрос, — говорит оно, — разваливает дисциплину в школе, не допуская там абсолютно никаких наказаний. Может быть, учителям разрешат применять хотя бы одно наказание за самые тяжкие проступки учащихся: оставлять наказанного школьника на один час в школе — для послеурочных занятий по учебнику Шапиро? За эффективность этого наказания можно ручаться…» В своих письмах учителя резко осуждают Нар­компрос за такой учебник: «С пользой для дела учебник Шапиро мо­жет быть заменен любым дореволюционным учебником грамматики, даже самым худщим.

Если Наркомпрос из сотен ученых-языковедов и многих тысяч преподавателей русского языка не мог найти лучшего автора для составления учебника, значит, это подтверждает ту ха­рактеристику Наркомпроса, которая дана ему в учительской поговорке:

«Из Нарком-проса не выйдет, друг, Нарком-пшена… »

Посмеялись учителя в редакции над этими язвительными пись­мами своих коллег. А потом спросили редакционных работников:

— Но почему же «Учительская газета» не напечатала ни одного из многочисленных критических писем?

— А вы думаете, что мы можем делать все, что пожелаем?! — услышали учителя встречный вопрос журналистов. — Грамматика Шапиро — это официальный учебник для школ, утвержденный выс­шими партийно-государственными органами в стране: Центральным Комитетом партии и Наркомпросом. Поэтому нам не разрешается кри­тиковать его в газете, публично…

— Но вы все же не унывайте, — утешили в редакции на прощанье учителей. — Письма педагогов не останутся без последствий. Мы их в редакции собираем и регулярно, пачками, пересылаем Наркомпросу:

для осведомления и принятия соответствующих мер. Чиновники Нар­компроса уже говорят нам, что этот «поток учительских „привет­ственных» писем им уже в печенку въелся…» Будем вместе с вами надеяться, что тысячи учительских писем все ж таки доконают Наркомпрос. Он не выдержит этого натиска и заявит: «Сдаюсь!»..

У Наркомпроса бегемотова кожа. А за ним и над ним стоит Цент­ральный Комитет партии, который отделен от учительских масс кре­постной стеной. Поэтому очень нескоро учителя смогли «доконать» эти высокие «твердокаменные» учреждения. Долго, очень долго при­шлось ожидать учителям результатов своих законнейших требований.

Но они все-таки дождались этого радостного дня. Незадолго до германо-советской войны грамматика Шапиро была заменена другим официальным учебником русского языка, грамматикой ученого языко­веда, профессора Бархударова. И педагоги и школьники с большим удовольствием сжигали ненавистный учебник Шапиро: тот учебник, который два десятилетия мучил учителей, школьников и родителей, выдержал 15 изданий, обошелся родителям во много миллионов руб­лей, развел в советской школе пышные сорняки малограмотности и вызвал у многих школьников отвращение к родному языку и не­приязнь к школе…

Эта смена учебников была большим школьным праздником: и для преподавателей, и для учеников, и для родителей.

О школьных хрестоматиях 

Сетовали учителя также и на школьные хрестоматии. Половина их заполнена хорошим материалом из классиков русской литературы, а другая половина — недоброкачественной, бездарной агиткой.

Школьные хрестоматии политизированы пропагандным материа­лом. Политизированы все хрестоматии, начиная с книг для чтения в I классе начальной школы и кончая хрестоматиями для старших классов средней школы.

Этот пропагандный материал имеет своей целью воспитывать у школьников чувство «советского патриотизма», т. е. духа преклонения перед всем коммунистическим, враждебности ко всему некоммунисти­ческому. Прежние школьные хрестоматии, в большинстве, имели своей задачей: содействовать всестороннему воспитанию учащихся, прежде всего, моральному.

Большое место в хрестоматиях было отведено материалам о семье и семейном воспитании. Этот материал был близок школьникам и важен для них. Стихи, рассказы, сказки рисовали образы дедушек, таких близких внукам. Эти дедушки учили внуков житейской мудрости, труду и делали им всевозможные игрушки.

«Подождите, детки,
Дайте только срок:
Будет вам и белка,
Будет и свисток».

Со страниц хрестоматии вставали живые образы бабушек, которые любовно ухаживали за внучатами и рассказывали им интересные сказки.

А в советских хрестоматиях дедушки и бабушки встречаются очень редко, так же редко, как в современной советской жизни. И только в одном виде: как олицетворение темноты и варварства… Старая по­словица говорила: «Яйца курицу не учат…» Но советским школьни­кам рекомендуется обращаться со своими дедушками и бабушками по новой, советской, пословице: «Кому же и учить курицу, как не яйцам?!.»

Один педагог-коммунист в Советском Союзе додумался даже до теории о «диктатуре детей в социалистическом обществе»… Подобно тому, как социальная пирамида при социалистическом строе перевернута {273} вверх ногами и в обществе установлена «диктатура пролета­риата», прежнего самого низшего класса, — так и в семье, в быту, должна быть перевернута возрастная пирамида. Прежний самый низ­ший возрастной слой, дети, должен быть поставлен на самом верху: он будет осуществлять «диктатуру детей» над всеми другими возраст­ными группами…

Лозунг «на выучку к детям» Маяковский сформулировал в таком виде:

«Безграмотная старь,
Садися за букварь!… »

В дореволюционных хрестоматиях было много интересных мате­риалов: об отце, матери, взаимоотношениях детей с родителями. Эти материалы прививали, укрепляли и развивали у школьников любовь и уважение к родителям.

В советских хрестоматиях материалов на эту тему вообще очень мало. А помещенные материалы говорят о том, что дети гордятся только тогда, когда родители «сознательные», то есть коммунисты, или «знатные люди», то есть награжденные, прославленные. О любви детей к родителям безо всякой политической подкладки, к простым обыкновенным людям, в советских хрестоматиях ничего не говорится. Такая обыкновенная детская любовь к своим простым родителям властью не поощряется.

Если же родители «отсталые», к примеру, религиозные, тогда детям рекомендуется «перевоспитать» их.

А для тех случаев, когда родители что-либо скажут или сделают вопреки указаниям партии или власти, — рекомендуется для под­ражания пионер Павел Морозов, который сделал политический донос на своего отца и посадил его в тюрьму. За это Павел Морозов очень прославлен в Советском Союзе: в радиопередачах, газетах, журналах, книгах. Место прежних «сентиментальных» и «аполитичных» рас­сказов о взаимоотношениях между родителями и детьми теперь заня­ли поэмы о доносчике на отца: он представляется в печати как обра­зец для воспитания школьников в духе «советского патриотизма»…

О школе, ученьи и учителе в прежних хрестоматиях было много интересных материалов: рассказов, стихотворений, воспоминаний, очерков. Самыми увлекательными из них были рассказы и стихо­творения о Ломоносове, о том —

«… как архангельский мужик
По своей и Божьей воле
Стал разумен и велик».

А из советских хрестоматий эта тема была выброшена. Бескорыст­ной любви к науке, «аполитичного», «академического» ученья ком­мунистические вожди не одобряют .

О прошлом своей родины ученики дореволюционной школы могли в хрестоматиях прочесть много ярких, интересных материалов: бы­лины об Илье Муромце, Добрыне Никитиче, Микуле Селяниновиче и других русских богатырях; очерки и стихи о славных эпизодах рус­ской истории: о Ледовом Побоище, о свержении Татарского ига, о Полтаве и Бородине; рассказы и стихи о героях русской истории: о Владимире Мономахе и Александре Невском, о Минине и Пожарском, о Петре Великом, о Суворове, о Царе-Освободителе, о крестьянине Сусанине, о Сергие Радонежском, о Филарете Милостивом, о суворов­ских «чудо-богатырях».

Но после Октябрьской революции 1917 года все эти материалы, как «несозвучные эпохе», из школьных хрестоматий были выброшены. В советских хрестоматиях из деятелей прошлого прославляются только революционеры и разбойники.

О жизни в дореволюционной России советские хрестоматии дают материалы только из эпохи крепостного права, да и то описания исключительных случаев: о том, как помещица Салтыкова истязала своих дворовых девушек, как помещик заставил свою крепостную крестьянку выкармливать грудью его щенят и т. п.

О жизни крестьян в свободной деревне, после отмены крепостной зависимости и до революции 1917 года, советские хрестоматии ни­какого материала не дают. Учебники и хрестоматии создают впечатле­ние, что помещичье крепостное право существовало до самой Октябрь­ской революции и что большевики освободили крестьян от этого ярма.

Материалов, которые описывают послеоктябрьский период, в со­ветских хрестоматиях очень много. Все они рисуют советские порядки, в том числе и колхозы, как «социалистический рай земной», а всех большевиков, начиная с «величайшего из великих» и кончая пред­седателем колхоза, изображают как «героев» и «друзей народа»…

Читают голодные школьники рассказы, стихи, песни и частушки о «богатых сталинских урожаях», о «сытой, зажиточной жизни в колхозной деревне», о «колхозном изобилии», о том, как «в колхозных свинарнях засияла лампочка Ильича. Читают о «колхозном рае», — и ежом шевелятся у них колючие мысли.

— Живем, оказывается, в «колхозном раю». А почему же нам есть нечего?… Одеться, обуться не во что?…

— В свинарнях электрические лампочки, а нам… хоть бы керо­сину в лавку доставили! Часто без лампы, под коптилкой дома си­дим…

А если школьники читают вслух славословия советским порядкам, то родители сопровождают это чтение злыми репликами.

Разучивает школьник дома песню советского придворного одописца Лебедева-Кумача (в СССР его прозвали «Лебедев-Трепач») «Широка страна моя родная». Это песня, которую власть печатает в миллионах экземпляров, передает по радио и рекомендует петь и дома, и в школе, и на улице.

«Широка страна моя родная,
Много в ней полей, лесов и рек… »

Отец школьника подает реплику:

— Страна широкая, да жить негде…

Оглянувшись на отца, школьник продолжает:

«Я другой такой страны не знаю,
Где так вольно дышит человек…»

Мать не вытерпит:

— Вольготней уже и нельзя: как в могиле…

— Ну, а почему же они так врут?… — обращается школьник к родителям.

— Писаки-то? — переспрашивает отец. — Жить хорошо хотят: вот и врут… Ты же сам вчера читал песню про Сталина в этой кни­жице…  Как бишь его?..

— Джамбула?… — подсказывает школьник.

— Да, да, он самый…  Так что же сказал этот самый Джамбул? Он сказал без утайки: «Ты, вождь, мне подарил дом, коня, шелковый халат и орден. А за это я, говорит, тебя и прославлю и воспою, наше солнце, наш богатырь»… Вот, где собака зарыта…

Школьница читает вслух «Колхозную плясовую», частушки, ко­торые написаны советскими литературными лакеями, но выдаются за колхозные:

«Растяну гармошку шире,
Пусть девчата подпоют:
Чтоб узнали во всем мире,
Как колхозники живут…»

Родители иронизируют:

—    Пущай узнают: может, и у себя «колхозный рай» заведут…

—    Вот тогда и запляшут… «колхозную плясовую»…  .

Прежде, в дореволюционной деревне, и школьники, и их родители питали полное доверие и благоговейное уважение к печатному слову, книге, учебнику.

Если кто-либо чему не верил, то последним и неопровержимым доказательством были слова:

— Это же в книге пропечатано!… И «Фома Неверующий» сдавался.

А теперь? Хрестоматии советских школ таковы, что уже школь­ники первого класса обязаны читать пропагандную ложь:

— Мы не рабы.

— Рабы не мы.

— Колхозы собрали богатый урожай.

— Колхозники живут зажиточно.

— Мы хорошо пообедали и с песнями отправились на колхозную работу.

— Советские школьники благодарят Сталина, великого друга де­тей, за счастливое детство!…

*  *  *

Взглянут дети на картинку — потом на свои лохмотья, на свою нищую халупу… Они рассматривают картинки, читают текст хре­стоматии, сравнивают это со своей жизнью, своим опытом, и у них с первых же месяцев ученья зарождается недоверие к учебнику: там — ложь…

Беседы школьников с родителями по поводу написанного в кни­гах это недоверие усиливают.

Встречая в печатных органах так много неправды, жители Совет­ского Союза уже со школьных лет проникаются недоверием и не­уважением к газете, журналу, книге. Это неуважение и недоверие к печатному слову сказывается в том обычном вопросе, с которым они обращаются друг к другу при виде печатного органа:

— Ну, что там они брешут?..

Писатель М. М. Пришвин в очерке рассказал любопытный случай. Он увидел в поле знакомого подростка, колхозного пастуха, подошел к нему, присел, побеседовал. Потом предложил пастуху прочесть свой новый рассказ, только что напечатанный в советском журнале. При­нимая из рук писателя журнал для прочтения, подросток-читатель сказал:

— Посмотрим, что ты тут набрехал…  .

Возможна была бы такая беседа крестьянского парня с писателем и такое отношение вчерашнего школьника к печатному слову в до­революционное время?!.

Фрагмент из книги Т.К. Чугунова «Деревня на Голгофе»

http://rys-strategia.ru/publ/1-1-0-2704
http://rys-strategia.ru/publ/1-1-0-2774
http://rys-strategia.ru/publ/1-1-0-2811

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.

четырнадцать − два =