Герасимов В. Феномен российской интеллигенции

По материалам международной научной конференции 24-25 мая 2000 г.

Виртуальная элита

Научная конференция «Феномен российской интеллигенции» проходила на философском факультете СПбГУ, стены которого не блещут позолотой. Так, наверное, и положено истинной интеллигенции. Целью этого представительного форума, в котором приняли участие известные историки, психологи, философы и другие специалисты, была попытка осмыслить историю и психологию российской интеллигенции.

Знаменитое изречение юмориста Марка Твена: «Слухи о моей смерти сильно преувеличены», — можно было бы поставить эпиграфом к большинству выступлений. Почти все докладчики старались, каждый по-своему, развеять слухи о кончине российской интеллигенции, которые давно уже витают над нашей огромной страной. Впрочем, нашлось и немало скептиков, утверждавших, что в России никогда и не было никакой интеллигенции. Все разговоры о великом значении интеллигенции есть ни что иное, как «избыточный элемент социальной мифологии» — вранье, проще говоря. Этому не стоит удивляться. Такие мыслители, как, например, А. Ф. Лосев, считали, что слово «интеллигент» в России — бранное. Это и не слово вовсе, а «каинова печать для бестолковой, убогой по уму и сердцу, воистину беспризорной русской интеллигенции… этих несчастных растленных душ». Еще раньше влиятельный историк В. О. Ключевский дал следующую характеристику современной ему российской интеллигенции конца XIX века:

  1. Люди с лоскутным мировоззрением, сшитым из обрезков газетных и журнальных.
  2. Сектанты с затвержденными заповедями, но без образа мысли и даже без способности к мышлению.
  3. Оппортунисты либеральные или консервативные, и без верований, и без мыслей, с одними словами и аппетитами.

Раздражение у классика вызывали не только его современники, но и само слово «интеллигенция»: «Это слово недавно вошло в употребление и держится пока только в газетном жаргоне. Оно некрасиво, хотя имеет классическое происхождение. Некрасиво оно потому, что неточно — означает совсем не то, что хочет обозначить. В обиходе оно означает собственно человека разумеющего, понимающего, и им обыкновенно называют человека, обладающего научно-литературным образованием».

Что же это за слово, которое не переводится ни на какой другой язык, кроме латыни, языка, как известно, уже мертвого? В поисках ответа обратимся к пятому изданию латинско-русского словаря под редакцией И. Х. Дворецкого. Латинское слово intelligentia переводится как: «понимание, рассудок, знание, здравый смысл»; «понятие, представление, идея»; «восприятие, чувственное познание»; «умение, искусство».

По утверждению участника конференции, термин «интеллигенция» был введен в обращение русским писателем второго плана П. Д. Боборыкиным в 60-х годах XIX века (некоторые исследователи приписывают его происхождение В. Г. Белинскому).

Существует представление, что феномен русской интеллигенции обнаруживает себя в конце XVIII века. А первым русским интеллигентом, или «отцом русской интеллигенции», называют А. Н. Радищева. В социокультурном отношении средой, создавшей условия формирования интеллигенции, признается Петербург. Происхождение и значение русской интеллигенции уникально — ни для кого из исследователей в этом нет сомнений. Но какова ее судьба?

Участники конференции пытались ответить на вопрос о назначении русского «образованного класса», о его призвании в связи с судьбами народа и перспективами развития России. Каждый при этом выделял и подчеркивал какую-то сторону, по его мнению, определяющую суть самого феномена русской интеллигенции: социальную, философскую, политическую, идеологическую, этическую. Что касается духовности, то хотя в целом ее значения никто не отрицал, ученые старались всеми силами эту тему обойти.

Духовность — это как? Это где? Доцент философского факультета сделал следующие выводы: «Если духовность не определяется по какой-либо действенной или умозрительной шкале, то в научно-методологическом плане это неприлично. Едва ли сегодня отыщется научно-позитивная дисциплина, которая согласится работать с таким ненадежным и двусмысленным понятием, как духовность».

Подобные «убойные» определения современных специалистов, вероятно, и присниться не могли рационалистам периода расцвета русской культуры, даже самой бойкой ее троице — Чернышевскому, Добролюбову и Писареву.

Обрисуем вкратце судьбу русской интеллигенции в представлении ученых, отталкивающихся от некой «действенной и умозрительной шкалы». Итак, апофеоз интеллигенции социологи, в частности, Б. Г. Соколов, относят к советскому периоду: «Вспомним о великом интеллигентском исходе из России после октября 1917 г., а также репрессии, которым подверглась «старорежимная прослойка» в советский период. И что же? Прослойка была воспроизведена довольно быстро, но уже с пролетарским оттенком. Многомиллионная армия советской интеллигенции славно потрудилась ради торжества большевистского канона. Прошедшие социалистическую дрессуру, советские интеллигенты воспроизвели всю двусмысленность досоветской интеллигенции, а именно: расколотость, непривязанность, а заодно — и принципиальную альтернативность. Именно поэтому определенной части интеллигенции было относительно легко в тоталитарном обществе, где самоопределение и, соответственно, манифестация самости легче всего достигалась критикой существующего строя. Когда же этот строй рухнул, то и ориентиры самоопределения оказались упразднены: российской интеллигенции в большей части и сказать-то стало нечего…»

Какие же перспективы видят сегодня секулярные (светские) философы?

Социализм, говорилось в одном выступлении, обеспечивал наиболее благоприятное существование большей части российской интеллигенции, обладавшей в то время несказанно высоким авторитетом. Интеллигенция своими руками создала этот строй, и именно интеллигенция поддерживала и взращивала перестройку, как раньше революцию. Иными словами, она получила то, что хотела и заслужила.

В заключение нашего обзора секулярной философии мы должны признать, что с некоторыми выводами ученых нельзя не согласиться. Основные свойства российской интеллигенции, такие, как безудержное критиканство и беспрестанное нытье, похоже, сохранятся. В самом деле, если раньше интеллигенция жаловалась на то, что ей не дают возможности высказаться, то теперь, получив такую возможность, она жалуется на то, что ей нечего сказать. А раз жалуется, значит, жива еще пока?

И снова перед нами всплывает образ великого юмориста. Действительно, слухи о кончине российской интеллигенции оказались слегка преувеличенными.

Духовные истоки

    Подобострастие народнических чувств русской интеллигенции долгое время раздражало и развращало народное сознание. В этом и состоит главная социальная и духовная опасность нерелигиозной идеологии интеллигенции. Но в этом и ее суть.

Характерно, что в рассуждения секулярных философов то и дело прорываются религиозные термины. Какие бы исторические и философские концепции мы ни вкладывали в понятие «русская интеллигенция», рассматривать ее в отрыве от духовности немыслимо. В этом убеждают нас фундаментальные труды таких исследователей, как В. Зеньковский, Н. Бердяев, В. Ключевский, Г. Флоровский и др.

И совсем не случайно для участия в философской конференции пригласили профессиональных теологов, в частности, декана теологического факультета Христианского университета» («Кемен») Константина Иванова, который подчеркнул, что для него, как христианина, в первую очередь, важны духовные истоки русской интеллигенции.

Глубина истории — это религиозная глубина. В человеке нет ничего глубже его духовной жизни. Если мы хотим увидеть в истории хоть какой-то смысл, мы не можем игнорировать духовные вопросы. Мировоззрение русской интеллигенции тесно связано с двумя великими историческими событиями — национализацией церкви и расколом в середине XVII века, результатом чего явилась великая катастрофа, обнажившая духовную пропасть между церковью и государством. В эту бездну рухнуло сложившееся к тому времени представление о непогрешимой святости церкви, государственной власти и самого русского народа, призванного спасти весь мир.

Часть верующих определилась как отдельная ветвь православной церкви («поповцы»), часть пошла по направлению реформации («беспоповцы»), а часть образованного народа вышла на путь секуляризации, обмирщения своих религиозных представлений. Последний путь и привел к появлению русской интеллигенции, как религиозного и социокультурного феномена. Собственные несчастья как олицетворение и воплощение страданий целого народа сопровождаются сладостным ощущением обиды и религиозно-соблазнительным сознанием своей «святой роли», «святого мученичества».

Мировоззрение русской интеллигенции самым опасным образом насыщено самолюбивым нытьем и фальшивым негодованием, исполненным темной злобой и пошлой раздражительностью. И это не просто стихия пустой болтовни и расчетливой демагогии. Это опасная ложная религиозность. Превращение религиозного отчаяния в жизнестойкое, жизнеспособное переживание имеет скрытый исток — извращенные представления о грехе. Переживание греха как «духовного несчастья» превращается в переживание житейских неурядиц, с которыми остается или смириться, или бороться с их виновником. Источник страданий и невзгод найти всегда легко (в правительстве, в соседней стране или даже в своей собственной квартире).

Кто не знает обличительного произведения «отца русской интеллигенции» Радищева «Путешествие из Петербурга в Москву»? (В школе проходили.) Его переживания скрывают в себе претенциозность, по сути, обращенную к Богу, но заявляющую себя как претензию к общественному устройству и правительству. Это революционное и устремленное к безбожию мировоззрение, хотя ни сам Радищев, ни его творчество не объявляли себя атеистическими. Унылая, ноющая и озлобленная претенциозность — существо идеологии, которую выражает и творит Радищев, отталкиваясь от христианского сострадания и милосердия. Можно согласиться с Бердяевым, что слова Радищева: «Душа моя страданиями уязвлена стала…» — сформировали тип русской интеллигенции.

На сочинение Радищева немедленно откликнулся Пушкин, написав до сих пор малоизвестную статью «Путешествие из Москвы в Петербург». Обладая абсолютным литературным вкусом, Пушкин ясно увидел за пошлостью слога и идей Радищева: «Горькие полуистины… дерзкие мечтания… модное краснословие… очевидно, что Радищев начертал карикатуру…».

В то же время Пушкин отмечает единственный точный и опасный пункт совпадения картины, нарисованной Радищевым, с действительной жизнью народа. Обращаясь к эпизоду крестьянской свадьбы у Радищева, Пушкин пишет: «Свадебные песни наши унылы, как вой похоронный». Здесь точно подмечена склонность нашего народа к поэтизации собственных несчастий, культивация нытья. Интеллигенция начинает «петь в унисон» с народными причитаниями. Подобострастие народнических чувств русской интеллигенции долгое время раздражало и развращало народное сознание. В этом и состоит главная социальная и духовная опасность нерелигиозной идеологии интеллигенции. Но в этом и ее суть.

С подобным настроением одинаково тяжело расстаться как нашей интеллигенции, так и нашему народу. Может быть, мы никогда не будем жить благополучно только потому, что это лишило бы нас возможности жаловаться и все критиковать. Мы испытываем некое сладострастное удовлетворение в своих вечных жалобах и не замечаем, что наш российский менталитет насквозь пронизан интонациями уныния. Когда встречаются две старушки и с упоением жалуются друг другу на жизнь и на правительство, в глубине души они считают себя мученицами и гордятся своей жертвенностью. И все это не так просто, как может показаться на первый взгляд. Это глубокая религиозная проблема!

То же самое и в средствах массовой информации, где непонятно уже — то ли эти средства ловко подхватывают панические настроения народа, то ли они еще более умело сами эти настроения народу прививают. Таково искажение на русской почве религиозных оснований представления о святости и грехе.

Эти заметки могут показаться кому-то чересчур пессимистичными. Что ж, если среди русских мыслителей когда-то и звучали оптимистические призывы, оканчивалось это тем, что мы снова оказывались вовлечены в какую-либо утопию. Хорошо у нас выходят только «оптимистические трагедии». Хотелось бы привести наблюдения, которые оставил нам святитель Феофан Затворник (1815-1894):

«Знаете ли, какие у меня безрадостные есть мысли? И не без основания. Встречаю людей, числящихся православными, кои по духу вольтериане, натуралисты и всякого рода вольнодумцы. Они прошли все науки в наших высших учебных заведениях. И не глупы, и не злы, но относительно к вере и церкви никуда негожи. Отцы их и матери были благочестивы. Порча вошла в период их образования. Память о детстве и духе родителей еще держит их в некоторых пределах. Но каковы будут их дети? И что тех будет держать в должных пределах? Кто скажет?»

Сто лет назад интеллигенция мало прислушивалась к призывам церкви. «Может ли быть что доброе из Назарета?» — с фарисейской иронией спрашивала интеллектуальная элита. Каковы были бы слова святителя, если бы он увидел, что сегодня выбирает новое поколение…

Ставит ли церковь в наши дни перед интеллигенцией подобные вопросы? Кто скажет?

http://gazeta.mirt.ru/stat-i/obschestvo/post-526/

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.

20 + девять =