Раков В.П. Интеллигенция России в начале XX века

Проблема национального своеобразия интеллигенции, особенно русской, кажется, переживает кризисное состояние. Сколько бы ни говорили и ни писали на эту тему, у читателей остается чувство горечи и разочарования: каждый специалист в области интеллигентоведения стремится построить некую модель понятия, мобилизуя при этом ресурсы рационалистических методов. Вы скажете: а как же иначе? Наука потому и есть наука, что не отступает от принципа разумности всякого дискурса. В противном случае она превратилась бы в сплошную лирику. Спорить с этим никто не собирается, мы хотим лишь указать, что чисто сциентистское толкование категорий «интеллигенция» и «политика» весьма далеко от сущности той и другой. Причин этого – много, однако среди них есть главная, именно, осуществляемая исследователями редукция духовного контекста национального бытия, взятого во всей его глубине и многообразных тонкостях, вплоть до таинственных и мифологических. Культура насыщена экзистенциально важными смыслами, потому она и определяется «как умение жить»[1]. Существование интеллигента развертывается не только в системе «концептов», но и в пространстве того, что можно назвать интуициями, которые подчас ярко и глубоко переживаются, но не всегда столь же интенсивно и прямо осознаются. Духовная жизнь есть диффузный сплав разума и чувства, логоса и алогии, света и мглы, энергии порыва и покоя безмыслия. Вся эта полнота жизни обогащается и расцвечивается всякого рода индивидуальными реакциями, жестами – словом, выразительной клавиатурой поведенческого стиля, часто отдаленного от какой-либо рационализированной, не говоря уже о научной, саморефлексии. Однако история – не идиллия, она то и дело дает примеры социальных потрясений и катастроф. Вот тогда-то, в роковые времена, она взывает к разуму интеллигенции, дабы осмыслить самое себя. На высоте задач оказываются, к сожалению, не все, истину видят немногие, а на ее защиту встают лишь единицы. Их прозорливость поддержана такой мыслью, которая дана как интеллектуальная форма чувственности, морали и неизъяснимой интуиции. Такая мысль – не уплощенна, а – сферична. Часто она не вмещается в жанр лозунга, афоризма, тогда как крикливые призывы находят лапидарную форму, звучат остро и воспринимаются как максима и императив. И все же историк политической культуры с полным на то основанием может утверждать, что ценностный подход к текстам и их содержанию сильно колеблет и дискредитирует уличную риторику и эмфатику. Он отметит также, что глубинная проблематика эпохи нередко выступает не в форме всем доступных лозунгов, а в таком строе речи, который есть плод «тихих дум» (С. Н. Булгаков ). И в этой духовной заводи выделяются такие слова, точнее, имена, которые для каждого человека дороги и милы, бесконечно высоки и даже священны. Для участников знаменитого сборника «Вехи» одним из ключевых имен является «Родина». Это имя насыщено расширяющимися смыслами, историческими, социальными, нравственными и интимно-личностными переживаниями. Точнее было бы сказать, что имя «Родина» по своему универсальному содержанию и его важности для тех, кто им оперирует, выступает в качестве мифа, если под последним понимать лосевское его определение. «Развернутое магическое имя» и «в словах данная личностная история»[7, 8] – вот что такое миф.

Фундаментальная значимость «Родины» определяла мышление и действия интеллигентов-политиков, в первую очередь думавших о судьбе, то есть об историко-цивилизационных и культурных перспективах Отечества. Мы говорим о политиках консервативного направления, которых еще и до сих пор иногда именуют «черной сотней». Отстаивая свою стратегию, эти люди хорошо понимали собственную обреченность на поражение: эпоха была охвачена страстями, часто слепыми и безответственными, так что диалог между партиями был невозможен[10]. Насколько драматичными были  переживания интеллигентов «почвеннической» или «органической» ориентации, хорошо видно из их недавно опубликованных писем[9]. Бросается в глаза и то, что спектр идей, связанных у консерваторов с именем «Родина», диктовал не только, как принято говорить, линию, но и стиль социального поведения. Историк, социолог, психолог, специалист по этике найдут в жизни и литературном наследии «органиков» то идейное и эмоциональное богатство, которое до сих пор остается актуальным; оно может служить «в качестве программы для современной, сегодняшней борьбы в сфере идеологии и, в конечном счете, политики»[6].

Приступая к изучению революционной эпохи, истории Государственной Думы и политических метаний интеллигенции, необходимо воочию представлять картину социального и духовного разорения, в пучину которого была ввергнута Россия. И здесь тем более важной представляется нравственная высота, благородство и мужество широко мыслящих людей, воспринимавших происходящее – из глубин своего внутреннего мира. Этот мир был религиозно и патриотически устойчив и так же тверд перед угрозой разрушительных идеологий. Выразительным примером может служить колоритнейшая фигура С. Н. Булгакова, чье духовное местоположение располагалось между почвенническим «органицизмом» и революционностью, и все это заострялось в сторону созидательной философии жизни и против скептического отношения к ней. «Культурный консерватизм, почвенность, верность преданию, соединяющиеся со способностью к развитию, таково было, по словам мыслителя, ‹…› здание, которое и на самом деле оказалось бы спасительным в истории, если бы было выполнено»[3]. Эта формульно изложенная программа, кажется, сближала Булгакова «с осколками славянофильства»[3], но все же в одном пункте и отторгала от них. С Д. Самариным, И. Мансуровым, М. Новоселовым, В. Кожевниковым он дружил лично, но им не хватало экзистенциально обустраивающей целеустремленности. Подкупало отрицание ими нигилизма, «но они не были его преодолением», а «были, в сущности, духовно сыты, и никуда не порывались души их, никуда не стремились»[3]. Эта анемичность политического поведения друзей воспринималась Булгаковым с тем большей остротой, что сам он жил с «общим ощущением мира и истории, каким-то внутренним апокалипсисом», захватывающим все его существо[3]. Мировоззрение философа тех лет трагично. Более того, он испытывает чувство безысходности и отчаяния, что обостряет его видение как общей ситуации в стране, так и во второй Государственной Думе, куда он был избран от Орловской губернии. Булгаков писал, что из Думы он «вышел таким черным, как никогда не бывал»[3,302]. В чем причина столь резкого мировоззренческого перелома?

Ответ на этот вопрос – не из трудных. Высокие представления Булгакова об Отечестве, а также одна из его характерологических «доминант» – идея «сыновства»[2], предрешили остроту его взгляда на людей – участников заседания ответственного государственного органа. Он отмечает «всю безнадежность, нелепость, невежественность, никчемность этого собрания, в своем убожестве даже не замечавшего этой своей абсолютной непригодности ни для какого дела, утопавшего в бесконечной болтовне ‹…›. Я, заключает он, не знавал в мире места с более нездоровой атмосферой, нежели зал и кулуары Госуд. думы…»[3,302]. Но где был выход из этого абсурдного тупика? И был ли искомый выход таким шагом, который утверждал бы высшее человеческое чувство – любовь к Отчизне? Политическая биография Булгакова дает ясные ответы на эти вопросы.

Убежденность мыслителя в долженствующей человечности политики побуждало его к неприятию «классовой разнузданности» сословий[3,305]. Индивидуальная особенность булгаковского отношения к социальной хтонике окрашена благой энергетикой христианина, исходящего из мысли о естественной обязательности превозмогания и победы над слепыми и разрушительными инстинктами – во имя единения народа. Он неколебимо отстаивает ценностные критерии поведения на общественной арене, провозглашая тезис, и ныне звучащий, если не экстравагантно, то непривычно: «Есть любовь и в политике»[3,303]. Конечно же, это чувство понимается им не абстрактно, но во всей его жизненной актуальности и конкретности, то есть строительно, что связано с исторически создававшимися устоями общества. Речь идет не о чем ином, как о государственности, мыслимой в монархическом ключе. Заметим, что эволюция политической мысли Булгакова к этому результату была обусловлена теми высокими представлениями об Отчизне и долге, о которых мы писали выше. Власть монарха мыслится философом как «высшая природа власти, не во имя свое, но во имя Божие»[3,303]. Булгаков указывает, что «царь несет свою власть, как крест Христов, и ‹…› повиновение ему тоже может быть крестом Христовым и во имя Его»[3,303]. Надо сказать, что дело тут не в богословствовании о власти, а в ее моральных принципах, могущих создать скрепы, в том числе и духовные, для разнообразных творческих сил нации. В научной литературе, начиная со знаменитого трактата Данте[4], о монархии написано множество трудов, где провозглашается телеологическая идея власти, ее консолидирующая и даже спасительная роль в обществе. Опыт истории показывает, насколько благотворной является подобная философия. Что же касается русской мысли, именно «органического» направления, то она углубленно разрабатывала проблему власти, личности и исторической призванности монарха. Выдающимися трудами, посвященными данной теме, по праву считаются научные произведения И. А. Ильина, автора книги «О монархии и республике», а также такого текста, как «Понятия монархии и республики», которым мы и воспользуемся для целей нашей статьи.

Личность монарха осмысливается Ильиным в системе многообразных измерений, среди которых им особо выделяются аспекты внутреннего делания, совершенствования себя и религиозности. Последнее из названных качеств внушает подданным «уверенность ‹…› в том, что монарх сам ставит себя перед лицо Божие и сам измеряет свои дела и решения критериями божественного откровения»[5]. Фигура или, будет лучше, если мы скажем: феномен властителя, оценивается исследователем с позиций уже упоминавшегося долженствования, как это и заявлено еще в философии Платона с его идеальными эйдосами, а также Аристотелем, который в обоснованиях идеи правителя использовал понятие энтелехии[см.: 5,546]. Ильин, далее, пишет: «Горе царю, если он ‹…› сам не культивирует в себе эту священную глубину – духа, любви, благой воли, справедливости, мудрости, бескорыстия, бесстрастия, правосознания и патриотизма»[5,546].

Как видим, личность монарха, в его эйдетическом или энтелехийном смысле, подается Ильиным как отвечающая самой строгой шкале ценностей, что и является гарантией разумности его правления. Идеи Булгакова во многом совпадали с государственно-монархической философией Ильина.

Морально-политическая концепция Булгакова, если смотреть на нее с позиций истории как свершившегося, выглядит утопичной. Но это вовсе не указывает на ее неистинность. Мысль об отсутствии в истории сослагательного наклонения нам представляется известной данью фаталистической философии развития. В России это «если бы…» не осуществилось, а вот Англия и Испания, например, не утратили своих монархов. Этим странам удалось совладать с тем, что М. Шелер называл «преступными формами выражения классового ресентимента»[11]. России оказалось не по силам справиться с этой задачей. Если бы был услышан голос таких мыслителей и политических деятелей, как Булгаков, то, возможно, не случилось бы катастрофы 1917 года: ведь христианство и есть та преграда, которая стоит на пути самоотравления душ чувством ненависти, злобы и т. п.

В этих кратких заметках нам хотелось не столько воссоздать мировоззрение Булгакова с исчерпывающей полнотой, что, понятно, невозможно сделать в одной статье, сколько показать трагическое несовпадение философских и политических усилий личности и направленности истории, забывающей о принципе толерантности и обольщающейся энергией иррациональности, за греховность которой расплачивается уже не одно поколение России.

БИБЛИОГРАФИЧЕСКИЙ СПИСОК

    1. Аверинцев С. С. «Скворешниц вольных гражданин…» Вячеслав Иванов: путь поэта между мирами. СПб.,2001. С.44.
    2. См. об этом: Акулинин В. Н. С. Н. Булгаков: Вехи жизни и творчества // Христианский социализм (С. Н. Булгаков). Новосибирск,1991. С.7.
    3. Булгаков С. Н. Агония // Там же. С.299.
    4. См.: Данте А. Монархия // Данте А. Малые произведения. М.,1968.
    5. Ильин И. А. Из лекций «Понятия монархии и республики» // Ильин И. А. Собр. соч.: В 10 т. М.,1994. Т.4. С.545.
    6. Кожинов В. Россия: Век ХХ ( 1901–1939 ). М.,2002. С.12.
    7. Лосев А. Ф. Миф – развернутое магическое имя // Лосев А. Ф. Миф. Чис-ло. Сущность. М.,1994.
    8. Лосев А. Ф. Диалектика мифа // Там же. С.151.
    9. См.: Минувшее. Исторический альманах. 14. М. – СПб.,1993. С.145-225.
    10. См.: Соловьев Ю. Б. Самодержавие и дворянство в 1907-1914 г.г. М.,1990.
    11. Шелер М. Ресентимент в структуре моралей. СПб.,1999. С.44.

https://proza.ru/2009/11/18/518

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.

два × 5 =